Исследователь образования: результаты русских школ тянут общие показатели вниз, но насколько?

— Что именно проверяют тесты PISA? Это знания или навыки? Насколько высока степень трудности заданий, которые предлагаются учащимся?

— PISA проверяет компетентность наших школьников — то, как они способны полученные в школе знания применять в разных ситуациях, связанных с повседневной жизнью. Задания могут представлять собой текст, результаты исследования, схемы, диаграммы, карты. Например, по естествознанию надо провести исследование в виртуальной лаборатории. Одним словом, ребёнок должен что-то освоить сам. Они читают о ситуации, а следующее задание состоит в том, чтобы, используя свои знания, выполнить задачи, связанные с этой информацией. Например, по чтению: ответить на вопросы, найти ответ из нескольких источников, сравнить достоверность источника, оценить, какой текст самый подходящий для конкретной ситуации. (…)

— Выясняется ли, в каких областях наши школьники проваливаются, с чем они не справляются?

— (…) Это вопрос дальнейшего анализа. Общие наблюдения, впрочем, свидетельствуют о том, что наши школьники неспособны так много текста прочитать, хотя есть разные, я не говорю обо всех, но приходилось слышать фразы: мне надоело читать, я это прочитать не могу. 

Второе — наши школьники не умеют высказываться, не умеют обосновать свой ответ. Этого не хватает нашим детям.

Но оценка за старание в среднем у нас — 7, она не низкая, она нормальная. Так что нельзя сказать, что школьники теперь просто не хотели выполнять [задания], поэтому не выполнили.

(…)

— Что касается результатов латвийских школьников, уже озвучено, что в этом году они хуже ещё и потому, что в Латвии впервые тесты уже нельзя было выполнять на русском языке. Но насколько результаты бывших русских школ тянут вниз общие показатели?

— Тянут! Конечно, тянут, но не могу сказать, насколько именно пунктов конкретные учащиеся тянут вниз. Это были бы домыслы, спекуляция. В исследовании участвовали 17% школьников, которые указали, что они ещё обучаются по программам нацменьшинств (в первой половине 2025 года ещё не был полностью завершён переход к единой школе). Да, и там эта разница появляется: разница, как мы помним, по чтению — почти 90 баллов.

— Значит, учащиеся по программам для нацменьшинств по умению читать были на 90 баллов хуже, чем все остальные?

— Да, но это не главное, о чём сегодня надо говорить. По-моему, самое тревожное — то, что девять лет, даже больше, по обучению латышскому языку, в принципе, независимо от программы, мы находимся там, где находимся. Если у нас треть молодёжи, которая сейчас начинает учиться дальше на латышском языке, потому что среднее образование — только на латышском, но 40% из них не достигают основного уровня [в умении читать на латышском], чего великого мы можем ожидать дальше? Ну не будет такого! Мы и в вузах с этим сталкиваемся. Если человек, который окончил среднюю школу на латышском языке, сдал централизованный экзамен, сидит на занятии и ясно видно, что он ничего не понимает, о чём мы говорим?

Надо думать о механизмах поддержки именно для языковых навыков. И второе, что я снова хочу подчеркнуть, это чтение и арифметика в начальной школе, потому что результаты в 9-м классе — это последствия, с ними мы практически ничего больше сделать не можем.

Причины падения результатов — это и перекрывание реформ, и общее снижение умения читать. (…) Если у нас основные навыки в начальной школе не заложены, нет никаких иллюзий, что дальше что-то улучшится. Этого не произойдёт.

Надо научить читать [детей в начальной школе]. Конечно, вопрос, чего мы требуем от детей, как чтение проводится? Все ли дети читают одно и то же? Могут ли об этом поговорить все вместе? Или каждый читает свою книгу? Рисует плакат и пишет, что прочёл, отчитываясь таким образом? И нет дискуссии! По-моему, сейчас очень-очень много интересных детских книг! Не надо читать всем «Землю зелёную». Давайте читать то, что дети читают. Ну, хотя бы тот же самый комикс «Догмен»! Пусть все прочитают, поговорят о визуальном оформлении, о персонажах, чтобы было о чём говорить, дискутировать. По-моему, наши дети этого не умеют. Они вообще не умеют говорить. Мало кто умеет высказываться понятно, этому надо учить.

(…)

— Что бы вы как исследователь могли порекомендовать делать политикам, тем, кто формирует политику в сфере образования?

— Ничего!

— Почему ничего? Нет идей, нечего рекомендовать, или просто нет смысла?

— Политикам в данный момент не надо ничего делать: чем меньше политики будут что-то делать, тем лучше. Сейчас действительно есть усталость от реформ, есть нагрузка. Вместо того, чтобы остановиться и привести в порядок то, что есть, у нас — опять новые реформы. По-моему, надо делать совсем простые вещи. Дети должны учиться, родители должны понимать, что детям надо учиться, и, если ребёнку велят что-то сделать больше, может быть, то, что не оговорено нормативными актами, то, может быть, это всё-таки надо делать.

Необходима дополнительная поддержка тем, кто не знает латышского. Мы не можем жить иллюзиями, что у нас теперь принят норматив и что вдруг все теперь дружно заговорят на госязыке. Ну не бывает так! У нас уже в дискуссии прозвучало, что школы возвращают деньги, предназначенные на поддержку, потому что просто не могут её осуществить. Механизм должен быть простым, будь то дополнительные учебные пособия или персонал по поддержке.

Конечно, мы можем говорить о любых изменениях — и мы придём к финансам, и будет аргумент, что денег на это нет. Но пусть мне кто-нибудь скажет, что этот языковой вопрос — не вопрос государственной безопасности! По-моему, самым непосредственным образом он им является! Поэтому о перераспределении средств для этой сферы, по-моему, всё же стоит подумать.

— С одной стороны — да! С другой стороны, если даже те деньги, которые дали на дополнительную поддержку, не потрачены, какой смысл выделять ещё?

— Ну, я не знаю, каковы условия, но чувствовалось, что реакция школ такова — эти условия расходования денег таковы, что лучше этого не делать.