Человек, который умел быть счастливым. Евгений Евстигнеев — к 100-летию со дня рождения

Человек с барабаном

Евстигнеев явился в кино совершенно неподходящим для кинематографа человеком: с лицом усталого провинциального бухгалтера, ранними залысинами, чуть мешковатой фигурой и странной способностью выглядеть одновременно старше и моложе своих лет.

Зато стоило ему открыть рот, приподнять бровь или просто помолчать, как выяснялось, что все остальные в кадре существуют исключительно для того, чтобы оттенять этого невзрачного человека.

Он родился в Нижнем Новгороде, который вскоре переименовали в Горький, в рабочей семье. Детство пришлось на годы, когда взрослели быстро и без особого желания. Отец умер рано, потом не стало отчима. Во время войны Евгений работал на заводе, изготовлявшем детали для боеприпасов. Днем — станки, металлическая стружка, заводская проходная, вечером — джаз.

Он играл на ударных в оркестре, выступавшем перед киносеансами. Тогда еще существовал этот чудесный обычай: прежде чем зрители увидят очередную картину, перед ними появлялись живые музыканты. Молодой рабочий сидел за барабанами, отбивал ритм, и никто не предполагал, что именно отсюда начинается одна из самых необыкновенных актерских биографий советского века.

Однажды его заметил директор Горьковского театрального училища Виталий Лебский и предложил поступать в артисты. Евстигнеев, по воспоминаниям дочери, растерялся. Выяснилось, что на вступительных экзаменах надо читать стихи и басню. С памятью у него всегда было неважно, а басню он не приготовил вовсе. Но его приняли.

В этом есть нечто утешительное для человечества. Человек, который впоследствии сыграет профессора Преображенского, мог не стать актером из-за какой-нибудь несчастной басни Крылова.

Барабаны, однако, никуда не исчезли. Всю жизнь Евстигнеев любил отбивать ритм вилками по столу, причем делал это с такой виртуозностью, что гости забывали о еде. В фильме «Никогда» его суровый директор завода Алексин вдруг принимается играть вилками на свадьбе, и перед зрителем на несколько секунд возникает совершенно другой человек — тот, который прятался за должностью, производственными совещаниями и железной дисциплиной.

Может быть, это и было главное евстигнеевское открытие: в каждом человеке, даже самом неприятном, существует еще кто-то. Не обязательно хороший, не обязательно благородный, но живой.

Начальник, который боялся детей

Когда Элем Климов снимал «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», Евстигнееву было тридцать семь лет. Его товарищ Дынин выглядел значительно старше. Он был одним из первых в советском кино начальников, которых невозможно было назвать злодеями, хотя от их существования хотелось немедленно бежать.

Дынин не ворует, не пьет, не строит козней. Он просто хочет, чтобы все было правильно. Чтобы дети ходили строем, купались по расписанию, не нарушали дисциплину и не портили показатели. Его представление о счастливом детстве удивительно напоминает представление тюремного начальника об образцовом исправительном учреждении.

И вот этот человек, которого любой другой артист сыграл бы карикатурой, у Евстигнеева получился совершенно настоящим. Такие Дынины сидели в школах, райкомах, домоуправлениях, редакциях и санаториях. Они не считали себя смешными. Напротив, были убеждены, что без них мир немедленно рухнет.

Потом появился Корейко в «Золотом теленке». С виду — ничтожный служащий, человек с копеечными привычками и миллионным состоянием. Он не умеет наслаждаться деньгами, потому что главное его наслаждение заключается в том, чтобы никто не догадался об их существовании.

Евстигнеев сыграл его почти без внешних эффектов. Бендер в исполнении Сергея Юрского блистал, импровизировал, разбрасывался словами, а Корейко существовал где-то на периферии этого фейерверка. Но стоило присмотреться — и становилось ясно, что именно этот молчаливый человечек обладает настоящей властью над собственной жизнью, хотя совершенно не знает, что с нею делать.

А в «Беге» возник Корзухин, богатый эмигрант, готовый отречься от всего прежнего существования ради благополучия в Париже. Здесь Евстигнеев уже не прятался за внешней невзрачностью. Он показывал человека, который настолько дорожит приобретенным комфортом, что готов объявить несуществующим собственное прошлое.

В сущности, это была одна из главных тем советского кинематографа, только обычно ее излагали с гораздо меньшим пониманием человеческой природы.

Плейшнер, который увидел весну

Пожалуй, самая пронзительная роль Евстигнеева — профессор Плейшнер в «Семнадцати мгновениях весны». Удивительно, сколько всего он сумел рассказать о человеке, которому сценарий отвел совсем немного экранного времени. Старый ученый, переживший нацистский террор, оказывается в Швейцарии. Там светит солнце, гуляют дети, распускаются цветы. Мир существует сам по себе, не спрашивая разрешения у гестапо.

Плейшнер идет по Берну, и в его походке появляется какая-то почти детская радость. Он словно впервые обнаружил, что можно просто идти по улице и не оглядываться. Мы знаем, чем закончится эта прогулка. Он не заметит условного сигнала, войдет в ловушку, а потом выбросится из окна. Но всякий раз хочется крикнуть ему с дивана: профессор, остановитесь! Посмотрите на цветочный горшок! Не ходите туда!

В этом, между прочим, и заключается подлинное бессмертие кинематографа. Зритель видел фильм двадцать раз, знает каждую сцену, но все равно надеется, что на двадцать первый профессор заметит предупреждение.

Дочь актера Мария вспоминала, что в детстве убегала из комнаты, когда по телевизору показывали гибель Плейшнера. Она не могла смотреть, как погибает папа.

А между тем сам Евстигнеев обожал смешить людей. Причем не анекдотами, которые рассказывал неохотно, а каким-нибудь совершенно неожиданным поступком. Однажды Олег Табаков, желая разыграть коллегу, намазал ладонь вазелином перед сценическим рукопожатием. Евстигнеев пожал протянутую руку, а затем невозмутимо погладил Табакова по голове. Отмываться пришлось уже инициатору шутки.

Вот это был его юмор: без предварительного объявления, без объяснений и без малейшего желания понравиться.

Старики, которым еще жить и жить

В «Берегись автомобиля» Евстигнеев сыграл руководителя самодеятельного театра, который совершенно серьезно относится к своей великой художественной миссии. В «Стариках-разбойниках» — одного из обитателей мира, где пенсия представляется почти смертным приговором. В «По семейным обстоятельствам» его пожилой художник неожиданно напоминает, что любовь не спрашивает паспортных данных.

А потом появился «Зимний вечер в Гаграх». Когда Евстигнеев играл бывшего знаменитого чечеточника Беглова, ему не было и шестидесяти. По нынешним представлениям — возраст, в котором многие только начинают вторую карьеру. Но в советском кино он уже был стариком, человеком из прошлого, которому разрешается разве что вспоминать былую славу.

Беглов живет в тесном мире воспоминаний, обид и забытых танцевальных па. О нем говорят как об умершем, хотя он вполне жив. Он сердится, ворчит, не хочет никого учить, а потом все-таки начинает отбивать чечетку. И происходит маленькое чудо. Человек, которого общество списало со счетов, снова становится собой. Актеру эта история была понятна, вероятно, лучше, чем хотелось бы. К тому времени отношения Евстигнеева с Художественным театром становились все тяжелее. По воспоминаниям Всеволода Шиловского, больших ролей ему давали мало, зато репертуарная нагрузка оставалась огромной. Когда он попросил Олега Ефремова ее уменьшить, тот предложил уходить на пенсию.

Для Евстигнеева, одного из создателей «Современника», человека, которого обожали режиссеры и зрители, это стало страшным ударом.

Ирония заключалась в том, что кинематограф в это время продолжал считать его незаменимым.

Профессор, которому не дали спокойно пообедать

В 1988 году Владимир Бортко снял «Собачье сердце». Сегодня трудно представить профессора Преображенского с другим лицом, хотя Булгаков, разумеется, описывал совсем иного человека. Евстигнееву было шестьдесят два. Он уже перенес инфаркты, уставал, нуждался в отдыхе. Но на экране появился профессор, обладавший такой внутренней свободой, какой не было, пожалуй, ни у одного другого персонажа позднесоветского кинематографа.

Преображенский хотел обедать в положенное время, слушать оперу, заниматься наукой, принимать пациентов и не участвовать в бесконечных общественных кампаниях. Он не собирался переделывать человечество, хотя по профессиональной неосторожности однажды все-таки попытался.

Евстигнеев сыграл его без малейшего пиетета перед интеллигенцией. Профессор мог быть высокомерным, раздражительным, несправедливым, но обладал драгоценным качеством: понимал цену собственному труду и не позволял посторонним распоряжаться своей жизнью.

Советский зритель смотрел на него с восторгом, смешанным с завистью. Ведь профессор позволял себе то, о чем миллионы людей даже не мечтали: говорить начальству то, что думаешь, не ходить на собрания и не испытывать благодарности за право жить в собственной квартире.

Забавно, что в жизни Евстигнеев вовсе не был похож на этого невозмутимого властителя семи комнат. Он мог растеряться из-за украденной эмблемы с капота своего «мерседеса», поссориться с женой, закатить дочери сцену ревности и провести вечер в гараже, беседуя с совершенно случайными людьми.

Впрочем, может быть, именно поэтому Преображенский получился таким убедительным. Актер знал, как сильно человек нуждается в маленьком частном пространстве, где его наконец оставят в покое.

Три женщины одного человека

В жизни Евстигнеева было три брака, и каждый мог бы стать отдельным романом. Причем не обязательно счастливым.

Первой женой стала Галина Волчек. Они принадлежали к тому удивительному поколению молодых артистов, которые в середине пятидесятых решили создать новый театр — без фальшивых интонаций, парадного пафоса и обязательной декламации. Так появился «Современник».

Волчек была женщиной сильной, умной, решительной. Евстигнеев — артистом, который не терпел принуждения и обладал совершенно особенным представлением о личной свободе. Вместе они работали, репетировали, спорили, жили среди друзей и коллег. В 1961 году у них родился сын Денис.

Но семейное счастье оказалось недолгим. В 1963 году в «Современник» пришла молодая актриса Лилия Журкина. Красивая до неприличия, с огромными глазами и тонким лицом, она прежде работала школьной учительницей. В театр попала уже взрослой, успев побывать замужем за скульптором Олегом Иконниковым.

Евстигнеев начал ухаживать за ней с изобретательностью человека, которому вся жизнь представляется непрерывной импровизацией. Подсовывал любовные записки в карманы пальто, на собраниях садился позади нее и тихонько дул в шею.

Все это происходило в театре, где работала его жена.

Роман открылся во время съемок фильма «Строится мост» в Саратове. Влюбленные отправились гулять и потеряли счет времени. Утром Олег Ефремов собрал труппу в гостиничном холле, и как раз в тот момент, когда выясняли, кто отсутствует, двери распахнулись и вошли Евстигнеев с Журкиной — счастливые и совершенно не подготовленные к встрече с коллегами.

Галина Волчек потребовала развода. Лилия ушла из театра. Ее собственная мать, узнав об истории, ударила дочь половой тряпкой. Скандал получился вполне театральный, только никто не мог объявить антракт.

А Евстигнеев вернулся с гастролей раньше остальных и явился просить руки Лилии с огромным букетом цветов.

И началась другая жизнь.

Лапа, щи и желтая уточка

Дочь Евстигнеева и Журкиной Мария вспоминала, что в первые годы родители были очень счастливы. Они даже не называли друг друга по именам — только «Лапа».

В доме постоянно бывали гости. Мать готовила жаркое в гусятнице или запекала баранью ногу, отец варил щи, которые обожал, и устраивал импровизированные концерты. На столе появлялись вилки, и Евстигнеев начинал отбивать ими ритм. Иногда доставал балалайку или семиструнную гитару.

Мария росла среди артистов и с раннего детства привыкла к тому, что взрослые люди могут часами сидеть за столом, разговаривать, смеяться, спорить и совершенно забывать о времени.

В ресторане Дома журналиста она играла под столами и научилась узнавать папиных друзей по обуви. Если ботинки на шнурках — значит, Олег Ефремов. Если сапоги на молнии — кто-то другой из постоянных гостей.

Когда дочь была совсем маленькой, родители отправили ее к бабушке в Горький. Там был собственный домик, сад, сеновал, лес неподалеку. В Москве оба пропадали на работе, а ребенку требовался кто-то, кто будет кормить его обедом и вовремя укладывать спать.

Но Евстигнеев оказался неожиданно нежным отцом. Он любил сам купать маленькую Машу. В ванночке плавала желтая пластмассовая уточка, которую он безуспешно пытался утопить. Уточка неизменно всплывала, и оба хохотали. По семейному преданию, потом Евстигнеев стал брать игрушку с собой, когда отправлялся мыться сам.

Однажды привез дочери из заграничной поездки белые сапожки на шнуровке. Нарядил, повел гулять, учил кататься на качелях. Сапожки оказались малы, девочка стерла ноги до крови, но ничего не сказала — слишком уж хорошо им было вдвоем. Когда отец обнаружил беду, он так расстроился, что Маше пришлось его утешать. Кончилось тем, что плакали оба.

Совсем другой Евстигнеев возникал, когда дочь приносила из школы двойку или начинала встречаться с мальчиками. Он вспыхивал мгновенно, мог накричать, устроить допрос. Даже когда Мария стала взрослой актрисой, отец подозревал неладное, если она собиралась ночевать в театре и брала с собой подушку и одеяло.

Великий профессор Преображенский, несомненно, счел бы такое поведение недостойным образованного человека. Но профессор был выдуман Булгаковым, а Евстигнеев существовал на самом деле.

Автомобиль, гараж и шестьдесят звезд

Он обожал автомобили. По воспоминаниям дочери, мог поехать на машине даже в булочную. При этом водителем был далеко не безупречным.

Однажды семья отправилась в Горький на вишневых «Жигулях». Евстигнеев забыл отпустить ручной тормоз, автомобиль задымился и врезался в кучу песка. Весь день ушел на разбирательства с милицией, а маленькая Маша плакала и умоляла отпустить папу.

Позднее появился подержанный «мерседес» — предмет зависти, восхищения и мелкого вандализма. Кто-то постоянно отвинчивал с капота трехлучевую звезду. Евстигнеев негодовал, пока Всеволод Шиловский не предложил простое решение. МХАТ шефствовал над заводом «Серп и Молот», и там для любимого артиста изготовили целую партию запасных эмблем. Вместо заказанных пятидесяти — шестьдесят.

Теперь всякий раз, обнаружив очередную пропажу, Евстигнеев спокойно прикручивал новую звезду. Через некоторое время охотникам за автомобильными украшениями надоело.

Но главным автомобильным увлечением был даже не сам «мерседес», а гараж. Там существовала отдельная республика — с собственными разговорами, привычками, приятелями и, разумеется, коньяком. Евстигнеев чувствовал себя среди гаражных завсегдатаев не хуже, чем в артистической компании.

Он вообще не умел делить людей на знаменитых и незнаменитых. Мог часами разговаривать с рабочим, шофером или сантехником, а потом внезапно использовать услышанную интонацию в роли.

Однажды в Плесе, где семья проводила лето, из открытого канализационного люка высунулась чумазая голова и радостно приветствовала артиста. Незнакомец предложил спуститься к нему выпить. Лилия расхохоталась, Евстигнеев смутился.

В этой сцене было что-то от советской комедии, только снимала ее сама жизнь.

Красивой женщине тоже хочется быть счастливой

Постепенно семейная идиллия начала разрушаться. Лилия Журкина была женщиной эффектной и прекрасно это понимала. Любила необычные наряды, могла накрутить на голову чалму, украсить волосы бусами. Однажды, пока муж находился на съемках, она увидела в комиссионном магазине роскошное платье и потратила на него все деньги, оставленные семье.

Несколько дней дочери даже не на что было купить школьный завтрак. Мария вспоминала, как просила у прохожих десять копеек на булочку.

У Лилии были поклонники, и Евстигнеев ревновал ее отчаянно. Впрочем, ревность была взаимной. Муж постоянно снимался, ездил на гастроли, задерживался с друзьями. Жена оставалась дома, где все чаще чувствовала себя одинокой.

Она тоже хотела играть, получать большие роли, быть известной не как супруга Евстигнеева, а как актриса Журкина. Но карьера не складывалась. Даже после перехода во МХАТ серьезной работы оказалось мало.

К тому же она тяжело заболела. Болезнь кожи, мучительные обострения, лечение, больницы, постоянное напряжение. Красавица, привыкшая ловить восхищенные взгляды, теперь все чаще старалась спрятаться от окружающих.

Евстигнеев искал врачей, устраивал консультации, соглашался даже на сомнительные лечебные эксперименты. В квартире появлялись целители, травники, участники коллективных сеансов оздоровления. Сам хозяин порой спасался от этого домашнего лазарета у Владимира Сошальского, где всегда можно было посидеть и выпить коньяку.

Ссоры становились все тяжелее. Лилия подозревала мужа в изменах, он раздражался, замыкался, уходил в другую комнату.

Мария позднее признавалась, что, возвращаясь домой, нередко видела мать лежащей лицом к стене. Отец отсутствовал, а когда появлялся, начиналось выяснение отношений.

Трудно сказать, кто был больше виноват. Да и возможно ли вообще распределить вину между двумя людьми, которые когда-то любили друг друга, а потом оказались неспособны ни жить вместе, ни расстаться?

В августе 1986 года Лилия Журкина умерла. Ей было сорок девять лет.

Дочь впоследствии говорила, что родителям следовало развестись гораздо раньше. Возможно, это позволило бы каждому начать новую жизнь. Возможно, мать прожила бы дольше.

Но сослагательного наклонения нет не только у истории. У семейной жизни его тоже не существует.

Молодая жена и старый артист

После смерти Лилии Евстигнеев остался с дочерью. Оба переживали потерю, но говорить о ней не умели. Каждый замкнулся в собственном горе. А затем в его жизни появилась Ирина Цывина. Она была моложе Евстигнеева на тридцать семь лет. Молодая актриса, выпускница Школы-студии МХАТ, красивая, энергичная, с совершенно иными представлениями о будущем. Они познакомились благодаря театральной работе, а затем начали встречаться.

Мария была потрясена, когда отец представил ей новую избранницу. Выяснилось, что они знакомы: когда-то вместе курили в женском туалете Школы-студии.

Для дочери появление почти ровесницы в роли новой хозяйки дома оказалось невыносимым. Началась настоящая коммунальная война. Мария демонстративно молчала, разделила полки в холодильнике и следила, чтобы никто не трогал ее продукты.

Однажды она обвинила отца в том, что он слишком быстро забыл умершую жену. Евстигнеев взорвался. Кричал так, что со шкафа упала ваза. Он требовал признать за ним право на собственное счастье.

Ирина, однако, не стала отвечать войной на войну. Когда Марии с будущим мужем понадобилось жилье, предложила свою съемную квартиру на проспекте Вернадского и даже оплачивала ее. Постепенно отношения наладились.

В конце концов дочь признала: отец действительно счастлив. Любопытно, как изменился его домашний характер. Мария вспоминала, что во втором браке он категорически запрещал Лилии стирать его личные вещи — считал это унизительным для женщины. А с Ириной мог, вернувшись усталым, попросить снять с него носки. Трудно придумать более наглядную иллюстрацию того, что человек и в шестьдесят с лишним лет способен неожиданно превратиться в совершенно другого персонажа.

Евстигнеев словно начал новую жизнь. Молодая жена, новая квартира, планы, поездки, работа. Он по-прежнему много снимался, хотя сердце все чаще напоминало о себе.

Однажды во время гастролей в Японии он купил дорогую кинокамеру и с детским увлечением принялся изучать ее устройство. Ирина Мирошниченко тем временем сумела приобрести там подержанную «Мазду», причем дешевле, чем стоила камера. Когда Евстигнеев узнал об этом, он был поражен: оказывается, можно было привезти домой целый автомобиль, а он купил аппарат для съемок.

В этом удивлении тоже был весь Евстигнеев. Великий артист, народный любимец, человек с огромным жизненным опытом — и одновременно мальчишка, которому только что показали новый фокус.

Последние годы Евстигнеев прожил с ощущением, что впереди еще очень много всего. Он продолжал работать, снимался в «Ермаке», где играл Ивана Грозного. Сергей Гармаш вспоминал одну из последних встреч с ним на съемках в Кремле.

Во время перерыва артисты осматривали старинные помещения. Экскурсовод рассказывала об иконах, дворцовых покоях, итальянском водопроводе. Евстигнеев внимательно слушал, а потом вдруг спросил, был ли у царя туалет. Вопрос совершенно обезоружил экскурсовода. Но для актера это не было праздным любопытством. Ему действительно хотелось понять, как жил человек, которого он играл. Не только как управлял государством и казнил бояр, но и как умывался, ел, спал, справлялся с повседневными надобностями.

Потом они зашли к кремлевскому коменданту. Евстигнеев позвонил жене, сообщил, когда вернется домой, а затем неожиданно предположил, что в нижнем ящике письменного стола у хозяина стоит початая бутылка коньяка.

Бутылка действительно нашлась.

После съемок Евстигнеев рассказывал Гармашу, как рад новой квартире. Там наконец появился собственный кабинет. Стол, книги, удобное место для работы. В этих планах не было ничего грандиозного. Не новая роль, не очередная премия, не мировая слава. Просто кабинет, где можно спокойно сидеть за столом, читать и заниматься своими делами.

4 марта 1992 года Евгений Евстигнеев умер. Ему было шестьдесят пять лет.

Через сто лет после рождения Евстигнеева, странно думать о нем как о человеке прошлого. Дынин все еще командует пионерами, Корейко бережет миллионы, Плейшнер идет по солнечному Берну, Беглов отбивает чечетку, а профессор Преображенский требует оставить его в покое.

И где-то за всеми этими персонажами существует другой Евстигнеев. Он сидит на кухне, курит, варит щи, отбивает вилками ритм по столу. Рядом смеются друзья, в ванной плавает желтая уточка, во дворе опять украли звезду с «мерседеса», а в гараже ждет бутылка коньяка. 

А мы продолжаем его любить. Не за безупречную биографию — ее у него не было. Не за мудрость — в житейских делах он ошибался ничуть не реже остальных. А за удивительную способность быть живым во всем, что делал. Даже когда играл человека, которого все считали давно умершим.

Ксаверий БЕЛЫЙ.