Герой на все времена: к годовщине первого сборника рассказов о Шерлоке Холмсе

Прошло 134 года. Королева Виктория умерла, Британская империя распалась, лондонские кэбы уступили место автомобилям, а газовое освещение — электрическому. Исчезли цилиндры, сюртуки, телеграммы, клубы для джентльменов утратили прежнее значение. Но стоит произнести «Бейкер-стрит, 221-б», и перед нами немедленно возникает комната с камином, два кресла, скрипка, трубка, доктор Ватсон и его необыкновенный друг. Целая эпоха, давно превратившаяся в музейную экспозицию, продолжает жить благодаря человеку, которого никогда не существовало.

Почему именно Шерлок Холмс оказался столь долговечным? Почему викторианский сыщик пережил не только королеву Викторию, но и саму викторианскую цивилизацию?

В книге «Шерлок Холмс и рождение современности» Кирилл Кобрин предлагает неожиданный ответ. Возможно, всё дело в том, что мир Холмса вовсе не так далёк от нашего, как кажется. Более того, именно в последние десятилетия XIX века и возник тот общественный порядок, в котором мы, со всеми поправками на технический прогресс, продолжаем существовать.

В самом деле, чем занят Шерлок Холмс? Он расследует мошенничества с наследством, банковские преступления, семейные тайны, исчезновения документов, шантаж, страховые махинации. Его клиенты — преимущественно представители среднего класса, люди, живущие на жалованье, проценты с капитала или доходы от торговли. Они пользуются железными дорогами, читают газеты, снимают квартиры, обращаются к адвокатам и врачам. Их тревожат деньги, репутация, карьера и семейное благополучие. Уберите конные экипажи, замените телеграммы электронными сообщениями — и перед нами окажется вполне современное общество, в котором Холмс, сыгранный Бенедиктом Камбербетчем, оказываеся вполен уместен.

Иными словами, Холмс родился не столько в уходящей Викторианской эпохе, сколько в наступавшей современности.

Но есть и другое обстоятельство. Холмс — человек науки, причём науки в её викторианском, почти религиозном понимании. Он убеждён, что мир познаваем, что всякое явление имеет причину, а любая загадка — объяснение. Там, где обыкновенный человек видит чудо, проклятие или вмешательство потусторонних сил, Холмс обнаруживает следы грязи на ботинках, пепел определённого сорта табака или неправильно истолкованный документ.

В «Собаке Баскервилей» целая английская провинция дрожит перед древним семейным проклятием. Здесь есть всё, что полагается готическому роману: болота, развалины, зловещие предания, ночные вопли и таинственная смерть. А затем приезжает лондонский сыщик и устанавливает, что адское чудовище представляет собой обыкновенную собаку, которой преступник придал устрашающий вид. Дьявол оказывается мошенником, сверхъестественное — полицейским протоколом. Это и есть торжество XIX века, столетия, верившего в безграничные возможности человеческого разума.

Особенно интересен в этом отношении рассказ «Обряд дома Месгрейвов». Старый аристократический род веками повторяет загадочный ритуал, давно утративший для его представителей всякий смысл. И лишь Холмс, человек без титула и родового поместья, оказывается способен расшифровать древний документ и обнаружить спрятанную корону английских королей. Это аллегория британской истории: аристократия ещё владеет прошлым, но уже не понимает его. Буржуазия, вооружённая знаниями и методами научного исследования, постепенно присваивает себе право это прошлое объяснять.

Впрочем, викторианская цивилизация была устроена далеко не так безупречно, как представлялось её поклонникам. За благопристойными фасадами скрывались нищета, насилие, лицемерие, семейные тирании. Холмс постоянно сталкивается с этой изнанкой британского благополучия. В «Пёстрой ленте» отчим готов убить падчерицу ради денег, в «Медных буках» отец превращает собственный дом в тюрьму для дочери. В «Знаке четырёх» богатство, добытое в колониальной Индии, приносит своим владельцам не счастье, а смерть.

И здесь обнаруживается ещё одна причина бессмертия Холмса. Он защищает не столько существующий общественный порядок, сколько представление о справедливости, которое порой противоречит этому порядку. Он готов отпустить преступника, если считает, что формальное торжество закона обернётся нравственной несправедливостью. Его отношение к полиции зачастую снисходительно, к аристократии — иронично, к власть имущим — независимо. Для человека, живущего в обществе, где социальная иерархия казалась естественным законом природы, это немалое достоинство.

Сам Холмс, однако, вовсе не идеальный представитель буржуазной добродетели. Он не женат, не ходит на службу, не стремится обзавестись собственным домом, не заботится о накоплении капитала. Временами употребляет кокаин, держит табак в персидской туфле, стреляет в стену собственной квартиры и способен сутками не замечать окружающих. Он живёт в самом сердце викторианского Лондона, но существует как бы вне его социальных условностей. Его можно назвать первым современным интеллектуалом-фрилансером, человеком, продающим обществу свои знания, но отказывающимся принимать навязываемые обществом правила жизни.

А рядом с ним —  доктор Ватсон, едва ли не самое точное воплощение викторианской нормы. Бывший военный врач, джентльмен, патриот, человек добропорядочный, несколько сентиментальный и не особенно богатый. Он верит в дружбу, брак, приличия и Британскую империю. Без него Холмс превратился бы в холодную вычислительную машину, без Холмса Ватсон остался бы одним из миллионов почтенных англичан, о которых никто никогда не написал бы ни строчки. Вместе они образуют идеальную пару: здравый смысл и гениальность, норма и исключение, викторианская Англия и её интеллектуальное будущее.

А потом наступил XX век. Окопы Первой мировой войны похоронили уверенность в неизбежности прогресса, две мировые войны разрушили представление о превосходстве европейской цивилизации, колониальные империи исчезли с политической карты. Оказалось, что разум способен не только раскрывать преступления, но и создавать средства массового уничтожения. Научный оптимизм викторианцев сменился куда более мрачным взглядом на человеческую природу.

Однако Холмс пережил все эти катастрофы. Более того, он оказался востребованным и в новом столетии, и в следующем. Его бесконечно экранизируют, переселяют в современный Лондон, вооружают мобильным телефоном, заставляют пользоваться интернетом. Но всякий раз выясняется, что главное в нём не трубка, не знаменитая кепка и даже не дедуктивный метод. Главное — убеждённость в том, что за внешним хаосом скрывается определённый порядок, который можно восстановить усилием мысли.

В этом и заключается величайшая утопия Конан Дойля. Его герой живёт в мире, где преступление может быть раскрыто, несправедливость — исправлена, а тайна — разгадана. Мир этот никогда не существовал в действительности, даже во времена королевы Виктории. Но потребность в нём оказалась удивительно долговечной.

Кобрин справедливо замечает, что, перечитывая Холмса, мы занимаемся своеобразной археологией современности. Мы узнаём в далёком прошлом собственные учреждения, привычки, страхи и предрассудки. И самое поразительное здесь то, что сам Холмс давно превратился в исторический памятник эпохи, которую когда-то олицетворял. Только памятник этот никак не желает становиться музейным экспонатом.

Поэтому на Бейкер-стрит по-прежнему горит свет, доктор Ватсон по-прежнему записывает очередную невероятную историю, и высокий худощавый человек, отложив скрипку, снова произносит: «Это элементарно, Ватсон». Последняя фраза, между прочим, в таком виде Конан Дойлю не принадлежит. Но разве это имеет значение?

Ксаверий БЕЛЫЙ.