Харьковский ректор из Риги: несколько штрихов к биографии Ивана Рижского

Родился он в Риге 18 сентября 1755 года — отсюда и фамилия. Рига середины XVIII века была городом, который внешне оставался вполне себе немецким: за крепостными валами теснились островерхие крыши бюргерских домов, над ними торчали шпили лютеранских кирх, у причалов покачивались корабли с товарами из Любека, Стокгольма и Амстердама, на улицах чаще слышалась немецкая речь. Но возле православных храмов уже собирался свой, русский люд — офицеры гарнизона, чиновники, купцы, священники.

Православное духовенство что в Твери, что в Риге — довольно особый мир. Не обособленный от мира, но именно особый. Священнический сын в XVIII веке уже с рождения получал если не судьбу, то направление движения. Денег у семьи, как правило многодетной, обычно было немного, зато имелась одна драгоценность, которой не обладало большинство населения империи, — грамотность.

Духовное сословие вообще поставляло России удивительное количество учителей, переводчиков, ученых и чиновников. Причина была проста. Семинария того времени являлась не только школой будущих батюшек. Это была одна из немногих машин систематического образования в стране. Латынь там зубрили беспощадно, риторику проходили серьезно, философию изучали вовсе не для украшения разговора. Прибавьте пиитику, историю, богословие, греческий, а иногда (при прогрессивном ректора — коих хватало) и европейские языки. На выходе получался молодой человек, который умел то, чего империи хронически не хватало: читать иностранные книги, связно излагать мысли и учить этому других.

Рижский отправился сначала в Псковскую, затем в Троицкую семинарию. Трудно представить себе более характерную дорогу для способного поповского сына того времени. Дворянин мог рассчитывать на полк и гвардию, купеческий сын — на отцовскую лавку, а семинарист имел перед собой кафедру, церковную карьеру или — если сумеет вырваться из сословной колеи — государственную службу. Рижский вырвался.

Но прежде сам стал преподавателем. В Троицкой лаврской семинарии он преподавал все подряд: риторику, поэзию, историю, римские древности, философию. Сегодня для каждого из этих предметов потребовалась бы отдельная кафедра, профессор, доцент, секретарь кафедры и непременно специалист по коммуникации со студентами. В XVIII веке обходились одним Рижским.

Его заметил митрополит Платон Левшин — человек просвещенный и прекрасно понимавший цену способному преподавателю. В 1785 году он просил Синод дать Рижскому гражданский чин согласно табели о рангах, поскольку тот, как было сказано в представлении, «должность проходит рачительно и ведет себя честно и по своим наукам к общей пользе трудиться и может и способен». Формула замечательная. Не гений, не светило, не преобразователь человечества. Может трудиться к общей пользе. Для государства на подъёме, пожалуй, лучшей рекомендации человеку и не требуется. Екатерининская Россия была именно таким государством. 

Рижский получил чин губернского секретаря, соответствующего армейскому подпоручику. Невелика птица, но лиха беда начало. Так поповский сын из Риги начал превращаться в русского ученого.

Почти десять лет он преподавал в петербургском Горном училище. И снова список дисциплин вызывает уважение: латинский и французский, риторика, логика, пиитика, история, география. Заодно Рижский был помощником инспектора и руководил переводами западноевропейских сочинений по горному делу. Россия стремительно училась у Европы, а для этого нужны были не только доменные печи и рудники — нужны были люди, способные понять написанное французом или немцем и заставить эту мысль заговорить по-русски.

Рижский переводил Палласа, писал учебники логики и риторики, занимался древним Римом. Его вообще тянуло к Риму: сенат, государственное устройство, религия, Цицерон. Вероятно, человеку эпохи Екатерины и Александра это казалось естественным. Россия строила империю и охотно рассматривала себя в римском зеркале. А Рижский был одним из тех книжников, которые это зеркало полировали.

Потом была служба секретарем Святейшего синода, затем Берг-коллегия, а в 1802 году — избрание в Российскую академию. Можно было успокоиться. Петербург, чин коллежского асессора (майора по армейской классификации), Академия, известность, книги. Человеку под пятьдесят вполне позволительно решить, что жизнь состоялась.

Но тут началась одна из самых удивительных затей Александровской эпохи. Как почти все долгие царствования в России, она решительно делится на «до» и «после». До — перед нами просвещеннейший монарх, носитель всех мыслимых добродетелей, после… хоть святых выноси. Рижскому повезло жить в эпоху «до».

Император Александр I в первые годы царствования искренне считал просвещение России первейшей задачей. Университеты должны были возникнуть там, где университетской жизнью прежде и не пахло. Казань, Харьков — империя пыталась выращивать собственные центры науки вдали от столиц. На бумаге всё выглядело великолепно: университетская автономия, выборность ректора, ученый совет, факультеты. На практике же сначала требовалось раздобыть профессоров, студентов, книги, приборы, помещения, деньги — словом, создать университет с нуля, на голом месте.

Харькову особенно повезло с Василием Каразиным, человеком той драгоценной и мучительной русской породы, которая сначала придумывает великое дело, а затем доводит начальство до белого каления требованиями это дело действительно осуществить. Он истово искал людей для нового университета по всей России. Рижского пригласили профессором русской словесности и красноречия.

И вот здесь началась главная часть его жизни. Университет открылся в январе 1805 года, а на первом заседании университетского совета Рижского избрали ректором. Это важно: не Петербург прислал начальника командовать учеными — профессора выбрали его сами. Такова была первоначальная идея Александровского университетского устава: ректор был не маленьким губернатором от науки, а первым среди равных, среди коллег-профессоров.

Харьковский университет на заре своего существования.

Рижскому пришлось заниматься всем. Первые русские университеты вообще были похожи на петровские корабли, которые спускали на воду раньше, чем успевали закончить оснастку — доделывали на ходу. Иностранные профессора порой плохо знали русский язык, русских же ученых не хватало, студентов приходилось буквально искать, библиотеки собирать по томику. Профессор должен был читать лекции, заседать в совете, устраивать хозяйство, вести переписку, принимать решения о преподавателях и одновременно заботиться о том, чтобы все это предприятие не развалилось прежде, чем его успеют назвать университетом. Как в том анекдоте про суперсовременный роскошный лайнер: «А теперь мы со всем этим добром попытаемся взлететь». 

И вот тут семинарист оказался полезнее придворного ученого. Его лайнер-университет взлетел. Ибо он знал русскую жизнь. Знал канцелярию. Знал церковь. Знал чиновника. Умел разговаривать с иностранным профессором и русским начальством. Сам преподавал «красноречие, стихотворство и язык российский». Современник В. Азанчевский позднее назовет его настоящим rector magnificus, отметив и ученый авторитет Рижского, и дар слова, и административные способности, и безупречную репутацию. Иностранные профессора, что особенно интересно, тоже признавали его авторитет.

Но Рижский интересен не только как хороший администратор. В книге «Введение в круг словесности», вышедшей в 1806 году, он подошел к мысли, которая кажется неожиданно современной: разные народы не просто называют одинаковые вещи разными словами — они немного по-разному их видят. Язык оказывается не мешком с этикетками, которые наклеивают на готовый мир, а способом этот мир понимать. Отсюда Рижский приходил к замечательному вопросу: если даже понятия разных народов не вполне совпадают, «то как можно от них ожидать единомыслия в соединении оных»?

Он словно заглянул через голову своего века в будущее. Это тогда все элиты говорили и мыслили по-французски, оперируя одним понятным всем даже на подсознательном уровне языком. Потом будет иначе…

В 1807 году Рижский получил орден Святой Анны II степени и степень доктора философии. Его снова избрали ректором. Он продолжал преподавать, писать, переводить Цицерона, работать над «Наукой стихотворства». Казалось бы, теперь перед нами важный университетский сановник Российской империи.

Только сановником он так и не стал.

Весной 1811 года Рижский заболел нервной горячкой — так тогда называли тяжелые лихорадочные заболевания, часто тиф. 15 марта его не стало. Ему было пятьдесят пять лет. После человека, который преподавал философию и латынь, служил в Синоде и Берг-коллегии, состоял членом Российской академии, получил орден, степень доктора философии и дважды избирался ректором университета, не осталось даже денег на приличные похороны.

Хоронил его университет. За свой счет.

В этом безжалостная законченность старой русской истории. Империя умела щедро платить фаворитам, генералам, придворным лизоблюдам (поставщики разной снеди и снаряжения для армии «брали» у неё сами, смотря по чину и совести), но ученый мог всю жизнь «к общей пользе трудиться» и умереть совершенным бедняком. Однако есть и другая бухгалтерия, которую казначейство вести не умеет.

Рижский приехал в Харьков туда, где университета практически еще не существовало. Когда его хоронили, университет уже был.

И это оказалось самым большим состоянием, которое сын рижского священника оставил после себя.

Ксаверий БЕЛЫЙ.