Инна Чурикова. Начало, которое не кончается: к 83-летию великой актрисы

Чурикова – удивительная актриса. Стоит увидеть её лицо, и мгновенно возвращается тот странный советский мир, в котором всё было одновременно всерьёз и понарошку: Дом культуры с бархатным занавесом, самодеятельность, электричка, зимнее пальто с меховым воротником, очередь в гастрономе, интеллигентский разговор на кухне, огромное государство за окном — и человек, которому почему-то всё равно тесно. Чурикова удивительным образом умела играть именно эту тесноту.

В её судьбе первоначально вообще всё складывалось неправильно. Для великой актрисы она была недостаточно красива, для комической — слишком трагична, для трагической — слишком смешна. В училище о ней сказали формулу, которая потом стала знаменитой: «Она или дура, или гений». Сама Чурикова, разумеется, охотно склонялась к первому варианту и много лет спустя рассказывала, как Вячеслав Полунин принял её в Общество дураков. В этом было что-то очень чуриковское: настоящий талант почти всегда подозревает себя в самозванстве, тогда как посредственность почему-то прекрасно осведомлена о собственном величии.

Первой Чуриковой, которую запомнила страна, была даже не женщина, а Баба-яга. Глеб Панфилов потом вспоминал, что увидел её на сцене именно в этой роли и неожиданно пожалел злую старуху: Чурикова сыграла её так, словно та триста лет безответно любит Лешего и потому озлобилась на человечество. Это и было открытием её главного актёрского секрета. Она умела обнаруживать несчастье там, где другим виделось уродство, смешное — там, где полагалось рыдать, и трагедию — там, где сценарист вроде бы написал комический эпизод.

Панфилов её увидел. Другой режиссёр, возможно, прошёл бы мимо. А он понял, что перед ним лицо, которое советское кино ещё не придумало.

Так появилась Таня Тёткина в «В огне брода нет» — санитарка, художница, нескладное существо, из которого вдруг проступает такая человеческая красота, что все кинематографические красавицы оказываются рядом с ней декоративными куклами.

Потом была Паша Строганова в «Начале», и тут произошло уже настоящее чудо. Чурикова играла одновременно провинциальную фабричную девчонку и Жанну д’Арк, причём постепенно становилось непонятно, которая из них реальнее. Паша мечтала о великой роли, Жанна шла на костёр, актриса Чурикова играла Пашу, играющую Жанну, а зритель вдруг обнаруживал, что речь идёт о нём самом.

Потому что советский человек из тех, кого Солженицын нескольк презрительно (и совершенно напрасно!) обозвал «интеллигенщиной» жил немножко в «Начале». Днём он выполнял производственный план, ехал в переполненном автобусе, стоял в очереди за колбасой, ругался с начальством. А вечером читал Хемингуэя, слушал Окуджаву, спорил о Тарковском и подозревал, что предназначен для чего-то гораздо большего. Советская жизнь вообще держалась на колоссальном несоответствии между бытом и мечтой. Чурикова была идеальной актрисой этого несоответствия.

Сегодня «Начало» смотреть даже немного больно. Не потому, что фильм состарился, — наоборот, потому что почти не состарился человек в нём. Всё та же потребность вырваться из собственной биографии, всё та же смешная надежда, что вот сейчас тебя заметят, позовут, откроется дверь — и начнётся настоящая жизнь. Только тогда люди ещё верили, что настоящая жизнь действительно где-то существует.

Чурикова никогда не была красавицей в стандартном кинематографическом смысле — и заставила страну пересмотреть само понятие красоты. Вдруг выяснилось, что лицо интересно не тогда, когда оно безупречно, а когда в нём происходит жизнь. Красота Чуриковой возникала прямо на глазах. Вот она нелепа, угловата, почти карикатурна — а через минуту камера задерживается на её лице, и перед нами уже женщина невероятной привлекательности. Не грим менялся — менялось наше зрение.

Потом появились её Васса Железнова, Елизавета Уварова в «Прошу слова», Вера из «Военно-полевого романа», театральные роли. И выяснилось ещё одно нечастое качество: эта актриса способна играть власть. Не внешнюю — с генеральским голосом и начальственным подбородком, — а внутреннюю. Её женщины могли быть сломлены, унижены, смешны, одиноки, но внутри них находился какой-то несгораемый остаток личности, который невозможно «конфисковать» никаким судом.

Союз Чуриковой и Панфилова оказался долгим и потому редким в кинематографической среде. Обычно разговоры о «музе режиссёра» слегка унизительны для актрисы: будто существует великий творец, который нашёл в ней лишь подходящий инструмент для самовыражения. Здесь всё было наоборот или, точнее, взаимно. Панфилов без Чуриковой был бы другим режиссёром, Чурикова без Панфилова — другой актрисой. Она сама придумала замечательный образ: они с Глебом похожи на персонажей Шагала, у которых две головы словно вырастают из одного туловища. Никакой семейной патоки. Две головы — именно две. Каждый смотрит в свою сторону, но летят вместе.

Это счастливая биография: режиссёр встречает актрису и эта встреча продолжается больше полувека; кино становится семейным делом не в смысле продюсерского бизнеса, а в смысле общего разговора о человеке; роль может вынашиваться годами; актриса не обязана непрерывно напоминать публике о своём существовании.

Чурикова не очень любила интервью, не строила из собственной жизни бесконечный сериал, не торговала подробностями брака. Ей казалось, что артист должен присутствовать прежде всего там, где он работает. Сейчас эта позиция — почти вызывающа.

После её смерти сын Иван разбирал родительский дом, заполненный рукописями, плёнками, фотографиями, письмами, записными книжками. Среди бумаг обнаружились черновик «Начала», рукопись сценария о Жанне д’Арк. Касивая рифма. Жанна, однажды сыгранная молодой Чуриковой, никуда не исчезла. Она оставалась в доме, в бумагах, в памяти, будто роль продолжалась после фильма и даже после жизни.

Великий актёр вообще отличается от хорошего именно этим. Хороший актёр прекрасно играет роль. Великий незаметно переселяется в нашу память и начинает там жить собственной жизнью. Мы уже не помним, когда впервые увидели Чурикову. Кажется, она была всегда — Баба-яга, Паша, Жанна, Васса, Уварова, Вера, женщина с этим невозможным лицом, способным за несколько секунд пройти расстояние от гротеска до трагедии.

И всё-таки больше всего сегодня хочется пересмотреть «Начало». Для Чуриковой это действительно было начало великой судьбы. Для нас — начало воспоминаний о времени, когда мы ещё не знали, чем всё закончится.

В этом главный фокус старого кино. Конец его известен нам заранее, но каждый раз, включая любимый фильм, мы снова оказываемся в начале. Паша Строганова ещё молода. Жанна ещё не взошла на костёр. Панфилов только что нашёл свою актрису. Впереди новые роли, Ленком, десятилетия любви и работы.

А Инна Чурикова снова смотрит на нас с экрана — смешная, прекрасная, растерянная, бесстрашная — и как будто спрашивает: ну что вы так смотрите? Всё ведь только начинается.

Ксаверий БЕЛЫЙ.