Нюрнберг, который тогдашних немцев ни в чём не убедил

Немец или немка, слушавшие по радио детали приговора 1 октября 1946 года, сидя в холодной комнате разбомбленного дома, вовсе не обязательно думали об Освенциме. Они думали, где достать уголь, что будет на обед и вернется ли муж/сын/брат из плена. Им могли показывать горы трупов, но перед собой немцы видели руины Кёльна, Гамбурга, Дрездена — и того же Нюрнберга, в котормо чудом уцелело подходящее для международного трибунала здание. А человек вообще чрезвычайно легко переходит от вопроса «что мы сделали?» к вопросу «что сделали с нами?».

В этом и заключалась одна из главных проблем Нюрнберга. Победители хотели не только наказать Геринга, Риббентропа, Кейтеля и остальных. Процесс сознательно предназначался и для немецкой публики: он должен был показать ей преступную сущность гитлеровского режима и стать уроком. Но урок был услышан совсем не так, как рассчитывали. Летом 1945-го, согласно опросам в американской зоне оккупации, 72% опрошенных немцев признавали право союзников судить нацистских преступников. Год спустя — уже только половина. И это число имело тенденцию к снижению. 

Немцы все больше узнавали о преступлениях режима, но это вовсе не обязательно желало сильнее их раскаяние. Больше того, раскаяния что-то не наблюдалось вовсе. 

Возникала психологически очень удобная конструкция. Да, преступления были. Да, концлагеря существовали. Но совершали все это они — Гитлер, Гиммлер, Геринг, эсэсовцы, несколько тысяч профессиональных убийц (а иные говрили и так: Гитлер ничего не знал о лагерях — это всё СС!). А обычный немец — в чем виноват? Он работал, растил детей, воевал, потому что его призвали, и вообще ничего не знал. Получалось, что Нюрнберг невольно помогал этой версии: вот они, преступники, сидят на скамье. Значит, остальные находятся в зале если не среди судей, то по крайней мере среди публики.

Американский публицист Милтон Майер позднее сформулировал это довольно точно: «Нюрнбергское послание дошло до немцев, но не произвело того нравственного переворота, которого от него ожидали. Многие восприняли процесс прежде всего как наказание за проигранную войну». 

Германия, только что потерпевшая чудовищную катастрофу, вовсе не устремилась стройными рядами к демократии. В первые послевоенные годы настроение временами двигалось даже в обратную сторону. Согласно американским опросам, доля считавших нацизм «хорошей, но плохо реализованной идеей» выросла за время оккупации с 48 до 55%. После голодной зимы лишь 30% безоговорочно осуждали нацизм; экономическую стабильность свободе предпочитали 60%, свободу — 25%. 

Над этими цифрами стоит немного задержаться. Мы привыкли смотреть на 1945 год из сегодняшнего Берлина, где школьников возят в бывшие концлагеря, нацистская символика запрещена, а ответственность Германии за Холокост составляет часть государственной идентичности. Отсюда возникает оптический обман: будто эта Германия родилась 8 мая 1945 года.

Ничего подобного.

Люди не меняются в день капитуляции государства. В мае 1945-го исчез рейх, но остались миллионы людей, которые жили при нем двенадцать лет. Остались чиновники, судьи, учителя, офицеры, профессора, полицейские, соседи, доносчики и просто добропорядочные бюргеры, еще вчера вывешивавшие флаги со свастикой. Государственные структуры действительно рухнули, но общество не исчезло и люди не проснулись утром с новым мировоззрением. 

Более того, очень скоро сами немцы захотели не вспоминать, а забыть.Впрочем, гнет — кое-что помнили. Вкусное мороженное по 5 пфеннигов; всеобщую занятость, дававшую уверенность в завтрашнем дне; почти мгновенное изменение отношения к Германии в конце 1930-х, когда из парии она превратилась в полноправного члена мирового сообщества, которого пусть не любят, зато бояться и уважают. В конце 1940-х на вопрос «какое время в истории Германии было самым лучшим?» самый популярный ответ был: вторая половина 1930-х. 

В конце 1940-х только 38% положительно относились к последовавшим за Нюрнбергом процессам по денацификпации, 30% считали их несправедливыми, а 40% — приговоры слишком суровыми. Возникло даже замечательное немецкое слово Entnazifizierungsgeschädigte — «пострадавшие от денацификации». То есть люди, еще недавно принадлежавшие к НСДАП, постепенно начинали воспринимать жертвами уже самих себя. К началу 1950-х желание «подвести черту под прошлым» объединяло значительную часть политического спектра ФРГ. 

Тут то и начинается самое интересное. Новая Германия возникла не потому, что однажды немцам показали документы Нюрнберга и они дружно возопили: «Боже, что мы наделали». Она создавалась гораздо медленнее и прозаичнее. Сначала пришла стабильная валюта, появились товары, работа, квартиры. Потом слово «демократия» перестало означать оккупационного офицера, продовольственную карточку и холодный вагон без стекол. Федеративная республика прожила год, пять, десять — и не развалилась, а все увереннее вставала на ноги. Выяснилось, что при ней можно жить — и неплохо.

А затем выросли дети. И вот они то начали задавать отцам чрезвычайно неприятные вопросы. Почему ты состоял в партии? Где ты служил? Что произошло с соседями-евреями? Неужели ты ничего не знал?! А почему после войны этот судья снова стал судьей, этот профессор — профессором, а этот чиновник остался чиновником?

Именно смена поколений, общественные споры 1960-х, процессы над преступниками Освенцима, студенческий бунт и постепенное превращение памяти о нацизме из навязанного победителями обвинения в собственную немецкую проблему завершили то, чего не мог завершить приговор 1 октября 1946 года. 

Наверное, иначе и не могло быть. Суд способен установить преступление, назвать убийцу убийцей, агрессию — агрессией, раскрыть правду о преступлениях против человечности. Он может повесить Риббентропа и Йодля.

Но суд не может приговорить народ к пониманию.

Для этого понадобилось не заседание трибунала, а время плюс новые учебники, новые учителя, новые фильмы, новые политики и, главное, новые немцы — те, кому не требовалось защищать собственную молодость вместе с Гитлером.

1 октября 1946 года Нюрнберг вынес приговор Третьему рейху. Германия приняла этот приговор значительно позднее.

Ксаверий БЕЛЫЙ.