«По курляндской Швейцарии»: маршрут выходного дня от газеты «Сегодня» 1929 года

«Раннее летнее утро. Небо безоблачно, солнце великолепно золотит увлажненные росой луга, прохладный ветерок, весело кружащийся над полями, пахнет зацветающей рожью и клевером. Жаворонки невидимыми сладкозвонными спиралями колышутся в лазури. Чудесная свежесть, простор и голубизна.

Из маленького курляндского городка, возвышающегося на крутом берегу извилистой, обильной порогами и водопадами реки, выезжает огромный оливковый автобус. Двадцать два человека, самого разнообразного возраста, внешности, положения, все родственники между собою, совершают в этом специально нанятом автобусе — аусфлуг.

Уж такое специфически немецкое слово, что его и не переведешь никак. Не скажешь ведь: выезд… Словом, аусфлуг. Так и назовем.

Среди присутствующих — дядя и тетя из Германии, из-за которых, собственно, и предпринята эта поездка, имеющая целью показать гамбургским родственникам курляндскую Швейцарию, одну из достопримечательностей Латвии.

Все местные, находящиеся в окружении гамбургских гостей, немножко изображают собою Бедекеров. Это, мол, такая-то мельница, такая-то речка, такое-то имение — с приложением тут же выдуманных хронологических подробностей. Чувствуется, как им досадно, что нигде в окрестностях не имеется ни одной руины, ни одного какого-нибудь завалящего утеса, о котором можно было бы тут же сочинить легенду, — одни поля, перелески, изредка фольварк, всякие яунсаймниэнибы, словом, не то.

Ничего, зато впереди — курляндская Швейцария, уж там, даст Бог, что-нибудь такое и представится заковыристое…

…Впереди, в солнечном мареве знойного дня, обозначается нехитрый и наивный силуэт крохотного курляндского городка. Тальсен.

Мимо окон мелькают золоченые кренделя, синие сапоги, огромные часы, на которых стрелки самым неподходящим образом показывают половину пятого; автобус бензинодышащим оливковым жуком вонзается в разговор двух тальсенских соседок, высунувшихся из окон противоположных мезонинов…

Автобус останавливается на торговой площади. Появляющиеся из него двадцать два незнакомца, рассыпающиеся по площади с той немного высокомерной развязностью, которая свойственна туристам — посмотрим, мол, что это еще за такой городишко, — являются утренней воскресной сенсацией для тальсенских граждан.

Все окна облепливаются хорошо выспавшимися и умытыми лицами, и даже трудолюбивый еврей-часовщик в подвальной мастерской откладывает на минутку в сторону свою неизменную лупу, чтобы поглядеть на мелькающие над ним незнакомые ноги…

После осмотра кирхи, после лазанья по каким-то горам и горкам у молодого поколения является самое недвусмысленное желание позавтракать… Но реализм молодого поколения встречает резкий отпор со стороны пожилых, напичканных не в меру всякими духовностями. Как — уже завтракать, когда нет еще и полудня, когда впереди еще осмотр того-то и того-то, когда не выполнена еще и треть предначертанной программы?!

Словом — никаких, словом — дальше.

Опять автобус, бензинные пары, пыль. Молодые переглядываются по временам с видом заговорщиков и упорно молчат, предоставляя старикам охать и ахать от всякого попадающегося навстречу ручейка или рощицы.

Но вот приезжают в одно из стариннейших и феодальнейших мест Курляндии — Нурмуйж. Замок — этакий Аничковский дворец, чудом перенесенный в дремучий курляндский парк. Ветряные мельницы, затейливые павильоны над зеркальной гладью огромного озера. Могучие дубы и липы вокруг чудеснейшей готической часовни — усыпальницы баронов.

Фото Википедия. Лицензия CC BY 3.0.

Церковь, которой по крайней мере лет шестьсот, вся сохранившая католический средневековый облик. Великолепная резная кафедра с позолоченными апостолами ручной работы. Вокруг алтаря — гербы стариннейших курляндских родов. Строитель и строительница храма — он в рыцарских доспехах, она в чепце, со связкой могучих ключей за поясом — изваяны из камня у подножия алтаря.

Орган с дудящими херувимами, резное кресло для исповеди, резная ложа феодальных владельцев — всё с гербами, коронами, вензелями. Сквозь разноцветные готические окна, смягченный огромными липами, проникает мягкий, перламутровый свет. Тишина, молитвенность необычайные…

Фото Википедия. Лицензия CC BY 3.0.

Кирха примирила оба поколения. Молодые отдаются созерцанию и забыли про голод.

Но вот по дороге в Кандаву, там, где прелестные нежно-изумрудные долины всё чаще перемежаются с высокими, густо обросшими березняком холмами, напоминающими о приближении «Швейцарии», — останавливается автобус и, санкционированный старшим поколением, на одном из этих холмов происходит первый завтрак.

При виде консервных коробок, раков, недвусмысленных светло-лимонных бутылок — знаменитый курляндский «Кюммель» — и у стариков загораются в глазах ласковые предвкушающие огоньки.

Группа девиц, собравшись вокруг спиртовки, варит кофе. Пламя колышется, не хочет разгореться: ветер. Все невольно смотрят на небо:

— Хм?!

При самом оптимистическом отношении в свинцовой штуке, надвигающейся над рощей, нельзя не признать тучи.

Итак, за дело: прозит! Первый «Кюммель» чудесно обжигает горло, первый рак приятно хрустит между пальцами. Что за прелесть всё-таки такой завтрак на лоне при…

Вуппп! Огромный голландский молочник, задетый изящной ножкой малокровной кузины, опрокидывается и заливает окрестность.

У дяди на пеньке зловеще сдвинулись брови:

— Баа-бы… Ни секунды не могут посидеть спокойно…

Во вторую рюмку откуда-то сверху падает капля. Вторая, третья… Не угодно ли?.. Порыв ветра. Пламя спиртовки гаснет. Паника.

Начинают разыгрываться сцены, не уступающие по драматизму сценам на пожаре. Каждый хватает, что попалось поблизости.

— Ай!

Тетя гамбургская по близорукости вместо крышки от сахарницы схватила коровий блин…  Молодые мужчины, врожденные эгоисты, заботятся только о спасении шнапса. Автобус дудит и подъезжает ближе. Уже вся местность потонула в сплошных сетках дождя.

После трех минут панической беготни и промокания все опять собрались под надежной крышей автобуса. Теперь стало как будто меньше места. Люди, корзины, обмокшие, будто напухли.

У гамбургского дяди погасла сигара, а с нею и остроты. Шофер дудит.

С покинутого, почти уже невидимого за сеткой дождя места неудачного пикника бежит промокшее, самозабвенное существо: одна из тетушек-хозяек, опытный глаз которой даже среди паники и разбушевавшихся стихий обнаружил недохват серебряной ложки…

А полчаса спустя — Кандава. Курорт. Правда, без «Паласт-отелей» и американцев, но всё же с какой-то грязью, благотворной для невзыскательных местных ревматизмов. Нынче, в воскресный день, все лавки открыты — совсем как в Санкт-Морице или Карлсбаде. Масса народу, есть даже никербокеры и лорнион.

Маститый местный ресторатор с рекламным брюшком распахивает настежь двери своего отеля перед нескончаемой вереницей туристов.

В отдельной комнате с множеством самых трогательных семейных групп на стенах гамбургская тетушка уже без опаски опускается на бархатный диван.

Кельнерша с необычайно темпераментным бюстом, заставляющим её блузку-шанжан играть всеми цветами радуги, приносит на колоссальнейшем подносе пиво. Закуска своя, правда несколько подмокшая, но добротно-домашняя.

После насыщения все с любопытством и оживлением, подхлестанным «Кюммелем», высыпают на курортные улицы и присоединяются к гамбургцам, которые по доброй германской традиции приобретают анзихтскартены, которые тут же, снабженные двумя десятками подписей, отправляются родственниками и знакомым.

Вид на пороховые заводы герцога Екаба в Кандаве.

За Кандавой — самый центр «Швейцарии», прелестная долина Абава. Достопримечательностей столько, что местные бедекерствуют* и врут напропалую, создавая самые жуткие легенды о самых мирных местах. Германские родственники чрезвычайно любезны, ахают беспрерывно и сравнивают мелькающие мимо окон виды то с Тюрингеном, то с Гарцем — еще немного, и на сцену выплыли бы Альпы, если бы приближение Цабельна и новая остановка не пресекли бы пыл…

Поздним вечером компания возвращается обратно. Уже в автобусе тускло горит электричество. Гамбургский дядюшка, воюя с набалдашником палки, который всё норовит сбить ему котелок, похрапывает в уголке.

У тетушки над страусовыми перьями лихо колышется ветка папоротника. Последние чарки идут вкруговую, сопровождаемые восторженным, хотя не слишком гармоничным, пением:

— «Тринк, тринк, брюдерлейн, тринк!» («Пей, пей, братец, пей!» нем.)

АНДРЕЙ ЗАДОНСКІЙ.

_________

*бедекерствуют — есть такой известный путеводитель по Англии «Бедекер» (названный по имени издателя). Здесь этот глагол употреблен в значении «путеводительствуют», служат рассказчиками о местных достопримечательностях.