Русский доктор в стране чумы: невероятная судьба эмигранта Васильева

Но самое удивительное — Васильев всюду оставался самим собой: врачом, биологом, исследователем и русским человеком, которому вместо родного Киева достался целый мир. Он охотился за чумными крысами в Африке, а между делом обнаруживал осколки своей прежней жизни — буквально: тарелки из разграбленной киевской коллекции неожиданно встречались ему за стеклами музеев Берлина и Парижа. Пожалуй, трудно придумать лучшую метафору русской эмиграции: человека разбросало по свету — и вещи его тоже. Из рижского журнала «Для вас» за 1934 год:

Беседа с доктором А. Т. Васильевым

Тунис — жемчужина Северной Африки. Тунис навевает золотые грезы и сны своими звенящими тишиною пустынями, своими белыми, как миражи, мечетями, своими руинами античного зодчества.

Оттуда приехал в Париж доктор А. Т. Васильев, занимающий видное положение в Пастеровском институте Туниса. Воспользовавшись длительным, вполне заслуженным отдыхом, Александр Тихонович Васильев, посетив несколько европейских столиц, заканчивает свой отпуск в столице мира.

Д-р Васильев — живой, энергичный, всем так вдумчиво интересующийся человек, коренной киевлянин. В университете Св. Владимира он окончил два факультета: естественный и медицинский. После этого работал в Мюнхене как биолог. А вскоре после Мюнхена был призван в действующую армию как врач и полевой хирург.

И вот, будто на трепещущем экране, замелькали равнины Венгрии, твердыни Карпат, Стрый, Козювка, знаменитая высота 992, Киев с госпиталем Императрицы Марии Федоровны на 1500 кроватей… Революция. Большевизм… Пограничный пункт Торнео. Стокгольм, Копенгаген… Медицинская практика — уже не у себя дома, а на чужбине.

С д-ром Васильевым работает его коллега Классен. Вспыхнули и погасли северные, скандинавские страны. Беспокойный дух «искателя» влечет Васильева все дальше и дальше. Как биолога захватывает его борьба с чумой, этим грозным «бичом Востока».

Мы видим д-ра Васильева в Персии. Но там не удалось ему закрепиться. Подступы к Шахской империи уже захлестывались кроваво-красной большевистской волной. Уже не до спокойной творческой работы…

Васильев очутился в Риме. Мощный трест рыбных концессий приглашает его в Триполитанию. Останавливаться, хотя бы на этом, — нет возможности.

Париж. Практика. Экспедиция в Киренаику, новую итальянскую колонию. Опять рыбные концессии. Потом Чехия. Профессура в Пражском университете. Вновь Париж. Вновь Чехия и два с половиной года лекций на чешском языке. Париж, командировка в Сенегал, где чумные крысы производят чудовищные человеческие опустошения в негритянских деревнях.

— С точки зрения научных достижений я был очень доволен сенегальской эпопеей, — рассказывает д-р Васильев, — но жизненные условия требовали титанического напряжения… Сделав все, что можно было, — упрекнуть мне свою совесть не в чем, — я устремился в Париж.

Отдохнув, заскучал… И вот как раз вовремя явилось предложение ехать в Тунис, работать вместе с Пастеровским институтом, в сотрудничестве с таким прекрасным и выдающимся специалистом, как директор его доктор Шарль Николь.

Я не буду утомлять вас техническими деталями, большой публике они мало понятны, а только одно скажу: борьба с чумой дала за три года блестящие результаты, и тем успешнее она протекала, чем глубже я проникал в пустыню со своим автомобилем. С гордостью могу сказать, что это был Пастеровский институт в миниатюре и на колесах.

Мне удалось побывать в таких диких, пышных и величественных местах, в таких отдаленных оазисах, где еще не ступала нога белого человека и где веками жили только лишь двуногие туземцы да страшные чумные крысы.

Как путешествие в неведомый таинственный мир, все это давало неизъяснимое наслаждение, открывая новые, волнующие горизонты. Мне привелось посетить арабские города, города заветных мусульманских святынь, куда закрыт доступ для всех, кто не исповедует ислам. И повсюду я наблюдал симпатичное отношение туземцев к нам, в частности, и вообще к русским.

Русская колония в Тунисе не особенно многочисленна, и, быть может, поэтому-то все русские устроились недурно. Упомяну кое-кого… Д-р Людмила Алексеевна Монастырева по игре капризного случая практикует в городе Монастырь. Врач В. А. Полотников весьма популярен, а В. И. Бологовский получил весьма почетное в устах арабов звание «марабу».

Создали себе положение супруги Беренс и Нотальев, капитаны первого ранга. Их профессия — чертежные и землемерные работы.

Некоторые русские прокладывают дороги: Няня, Зорин, Нидовицкий и другие…

Морской офицер Балль насаждает пчеловодство. И с большим успехом! Превосходный мед его отлично оборудованных пасек в большом ходу и спросе не только на территории Туниса, но и далеко за его пределами…

Кто же еще? Вязмитинов, женатый на дочери последнего киевского коменданта Медема, приехавший в Тунис совсем юношей, кадетом. Литвинов открыл бисквитную фабрику.

Ветераном русской колонии в Тунисе считается Л. М. Гирчич. Теперь он весьма преуспел, а начинал свою карьеру скромным служителем во французском физическом кабинете. Он изумлял профессоров тем, что к очередной лекции, без всяких указаний, приготовлял все те сложные физические приборы, какие в данном случае требовались, и в самом деле казалось странным, что человек в роли вахтера выказывал недюжинные познания в таком специальном предмете.

Мой друг Классен давно обосновался в Испании, в Севилье, занявшись ловлей осетров в классическом Гвадалквивире и искусным изготовлением осетровой икры… Процветает, слава Богу! Находчив русский человек. И до него еще в эпоху римского владычества водились осетры в водах воспетого арабскими и испанскими поэтами Гвадалквивира, но только Классен превратил осетровую икру в самую реальную действительность… Честь ему и слава! Он приучил всю Испанию лакомиться свежей, нежной осетровой икрой.

Покончив с русскими в Тунисе, д-р Васильев коснулся чрезвычайно любопытной истории киевской коллекции своей старинной персидской утвари.

— У меня была всегда страсть к предметам древнего искусства. Прослышал я, что Британский музей в Лондоне заинтересовался большим сервизом персидского фаянса IX, X и XI веков, эпохи еще до Тамерланова нашествия… А случайным обладателем этих сокровищ был один тип в Самарканде, по фамилии Столяров. Ему посчастливилось вырыть клад с множеством бесценных тарелок.

В Киеве, у себя на Малой Подвальной, я узнал, что Британский музей готов командировать в Самарканд своих экспертов. Решив предупредить англичан, я сам помчался в Самарканд и за 6000 золотых рублей купил у Столярова его изумительную коллекцию.

В дни прихода к власти большевиков киевская квартира подверглась нападениям, и с тех пор много лет не было ни слуху ни духу ни о судьбе моей обстановки, ни о судьбе моего персидского фаянса… Сравнительно недавно, будучи в Берлине, я заглянул во Фридрих-музеум. К моему изумлению, за стеклами одной из витрин вижу семь тарелок моей коллекции! Я их узнал по легким трещинам, еще в Киеве изученным мною до малейшей извилины…

Тотчас навел справки у директора музея. Оказывается, эти семь тарелок были приобретены за 4800 германских марок у какого-то посредника.

Но это еще не все! — замечает с улыбкой д-р Васильев. — Позже в парижском Лувре я обнаружил еще две свои тарелки. И здесь знакомые зазубрины и следы легких отколовшихся кусочков не оставляли никаких сомнений.

По моим сведениям, еще часть моей коллекции очутилась в том самом лондонском Британском музее, который я еще до войны опередил своей стремительной поездкой в Самарканд.

Если позволит время, урвусь на два-три дня в Лондон, чтобы не только убедиться, что я в этом не ошибся, но и полюбоваться на остатки моей разгромленной и разграбленной коллекции…

Н. Суражский.